Конец «коллективного художника» 8 глава

Ошибка Станиславского выяснилась в новеньком сезоне. Пока он заканчивал «Смерть Иоанна Грозного», Немирович-Данченко репетировал по его режиссерскому плану. Вероятнее всего, что он и засомневался, не ошибается ли Станиславский, а вопрос об этом Чехову задала уже Книппер. Она писала: «Меня смущает ремарка Алексеева по поводу последней сцены Астрова с Леной: Астров Конец «коллективного художника» 8 глава у него обращается к Лене, как самый жаркий влюбленный, хватается за свое чувство, как утопающий за соломинку. По-моему, если б это было так, — Лена пошла бы за ним, и у нее не хватило бы духу ответить ему — “какой вы забавнй”. Он, напротив, гласит с ней в высшей степени Конец «коллективного художника» 8 глава цинично и сам как-то даже подсмеивается над своим цинизмом. Правда либо нет?»

Чехов подтвердил ошибку Станиславского: «Если Астров поведет эту сцену буйно, то пропадет все настроение IV акта — тихого и вялого». По Чехову, увлечение Астрова Леной Андреевной вспыхнуло в 3-ем действии и тотчас же погасло, потому что Конец «коллективного художника» 8 глава у него нет надежд и, прощаясь с Леной в четвертом действии, он гласит с ней «таким же тоном, как о жаре в Африке, и целует ее просто так, от нечего делать».

Освободившись от работы над Суровым, Станиславский принялся догонять опередивших его в репетициях партнеров. Денек премьеры, назначенный Немировичем-Данченко, был уже Конец «коллективного художника» 8 глава безвыходно просрочен. Станиславский предлагал репетировать целыми деньками, не расставаясь даже за обедом. Он был должен пересмотреть загаданного Астрова и завладеть тем, которого желали от него Чехов, Книппер и Немирович-Данченко.

После первой генеральной репетиции Немирович-Данченко, счастливый фуррором Станиславского, успокаивал Чехова, что в сценах с Леной Конец «коллективного художника» 8 глава Андреевной Станиславский любовного пафоса не дает: «Рисуем Астрова материалистом в неплохом смысле слова, неспособным обожать, относящимся к дамам с стильной циничностью, чуть уловимой циничностью. Эмоциональность есть, но страстности истинной нет. Все это под таковой полушутливой формой, которая так нравится женщинам».

Немирович-Данченко чуть-чуть авансом приписывал Станиславскому такового Астрова Конец «коллективного художника» 8 глава после первой же генеральной. {97} Лицезрев его в конце сезона на гастролях в Севастополе в 1900 году, Чехов все таки сам показал Станиславскому, как Астров должен целовать Лену в четвертом действии «коротким» поцелуем, так как «не уважает» ее. Означает, Станиславский еще стопроцентно не подавил в нем романтизма. Книппер-Чехова вспоминала: «Когда Конец «коллективного художника» 8 глава я ощущала на для себя его влюбленный взор, полный лукавства, слышала его нежную иронию: “Вы хи‑итрая”, мне всегда обидно было на “интеллигентку” Лену, что она так и не поехала к нему в лесничество, куда он ее звал».

Во время севастопольских гастролей Чехов сделал Станиславскому и другое замечание. Он поправил Конец «коллективного художника» 8 глава: Астров в четвертом действии не «хнычет», а «свистит». В режиссерском плане Астров даже смахивал слезу, говоря, что они с Войницким «стали такими же пошляками, как все». Станиславский писал, что не мог с этим свистом примириться.

Равномерно с возрастом он сроднился с чеховскими пожеланиями, освободился, как он писал, от собственного Конец «коллективного художника» 8 глава «прямолинейного мировоззрения». Сейчас он именовал Астрова циником, разъяснял, что он им стал «от презрения к окружающей пошлости». Сочетание черт «мужественного образа» с «легким» находила в нем Книппер-Чехова.

После премьеры Немирович-Данченко удовлетворенно писал о собственной работе со Станиславским: «Первым номером, на голову далее всех, пришел Алексеев, потрясающе играющий Конец «коллективного художника» 8 глава Астрова (в этом — моя гордость, потому что он проходил роль со мной практически как ученик школы)»[12]. Почти все было, вправду, как в школе, когда Немирович-Данченко просил Станиславского тверже знать текст, отрешиться от штампа хлопать ладонью по столу и отбрасывать стулья. Он смотрел за простотой и отчетливостью выполнения Конец «коллективного художника» 8 глава, за верностью и легкостью тона, радуясь, что Станиславскому все это удается. В работе над Астровым, как ни в какой другой, они смогли слиться. Станиславский сделал наилучшую из собственных ролей, остававшуюся в его репертуаре прямо до последних выступлений на сцене.

{98} Глава восьмая
Несговорчивость Станиславского — Несчастные комары — Кому писать режиссерский план «Одиноких»? — «Мы только меряем Конец «коллективного художника» 8 глава свои силы»

Станиславский слушался в ту пору советов Немировича-Данченко, если они касались его игры, но был несговорчив, когда речь входила о режиссуре. В совместной постановке «Дяди Вани» они вновь поспорили из-за различных художественных приемов.

Будущий спектакль начался с читок, бесед, репетиций и одновременного писания Станиславским режиссерского Конец «коллективного художника» 8 глава плана. Так, третье и 4-ое деяния 1-ый раз прочитали 21 мая, а режиссерский план их Станиславский окончил 27 мая. В первый раз он писал планировку не заблаговременно, а в процессе читок, бесед и репетиций. Это, очевидно, сближало его план со взорами Немировича-Данченко на пьесу, но оставляло за Станиславским последнее слово в Конец «коллективного художника» 8 глава выборе художественных средств.

По сопоставлению с другими режиссерскими планами тех пор Станиславский отходил от манеры иллюстрирования текста мизансценами. Его «Дядя Ваня» припоминает сценарий спектакля с внедрением, как в синематографе, больших, средних и общих планов. Это должно было ввести исполнителей в естественное течение изображаемой жизни. Большим планом он давал мелочи Конец «коллективного художника» 8 глава: платок от комаров на голове Астрова, жива курица, убегающая от няньки Марины. Соня держит в руках «грязную чашечку от выпитого чая, кусок хлеба недоеденного». Доктор Серебряков во время собственного доклада об имении «чертит карандашом карикатуры» и записывает проценты.

По воззрению Станиславского, все это необходимо знать актеру. В качестве Конец «коллективного художника» 8 глава подтверждения он приводил галстук Войницкого, который не упомянут в пьесе, а произвел переворот в осознании роли: «… не угодно ли додуматься по указанию о галстуке дяди Вани о наружном виде, который отрисовывают Чехов в действительности». Станиславский стал сам отыскивать эти «необходимые данные» для ролей.

Немирович-Данченко часто колебался, необходимы ли Конец «коллективного художника» 8 глава те либо другие подробности, подаваемые Станиславским большим планом. Он почаще вел репетиции «Дяди Вани», чем Станиславский, сам репетировавший Астрова. Он мог на данный момент же опробовать предложения режиссерского плана и даже стремительно посоветоваться {99} о их с Чеховым, жившим в это время под Москвой в Мелихове.

До конца сезона успели пройти Конец «коллективного художника» 8 глава 1-ое и 2-ое деяния по планировке Станиславского. Немирович-Данченко сделал на ее страничках пометки, по содержанию стопроцентно совпадающие с его вопросами в письме к Чехову. Он спрашивал, не дороги ли предусмотренные Станиславским кадки с лавровыми деревьями для умеренного имения Войницких, подходят ли либералке Войницкой с ее брошюрами Конец «коллективного художника» 8 глава такие дамские девайсы, как лорнет и собачка. Его останавливали моменты веселья и шуток, к примеру, то, что дядя Ваня держит над Леной Андреевной раскрытый зонт либо что Соня и Лена Андреевна хохочут перед печальным концом второго деяния.

Оказалось, ничего ужасного. Побывав на репетиции 24 мая, Чехов писал: «Я лицезрел на Конец «коллективного художника» 8 глава репетиции два акта, идет замечательно». Возможно, Чехов не ощутил противоречия режиссерского плана собственной пьесе, по другому он не предлагал бы скоро издателю Марксу печатать пьесы совместно с мизансценами Станиславского.

Продолжение работы над спектаклем в новеньком сезоне шло уже еще нервнее, потому что убирали из пятидесяти пауз Станиславского 40 и смягчали крайности Конец «коллективного художника» 8 глава его режиссерского языка. Немирович-Данченко снимал диссонансы меж спектаклем и пьесой. К примеру, то, что Лена Андреевна как будто пугается дядю Ваню во 2-м действии, когда он немного опьянен. Он рассуждал, что его состояние для нее совсем не новость, а повторение все 1-го и такого же. Немирович-Данченко переменил Конец «коллективного художника» 8 глава испуг Лены на ее «нудно-тоскливое» замечание Войницкому. Так же он воспротивился и пению Лены Андреевны, помирившейся с Соней, которое казалось ему и Книппер липовым после мучений бессонной ночи. Станиславский, придерживаясь возлюбленного приема контрастов настроения, не дал им этого пения.

Немирович-Данченко с нескрываемой досадой сетовал Чехову на «соринки» — подчеркивания Конец «коллективного художника» 8 глава, эффекты, эпатирующие театральных критиков, чуждые его вкусу и оставленные в спектакле по настоянию Станиславского. Так, он был против очень темпераментного конца третьего деяния — «истерические вопли» и 2-ой выстрел «за сценой».

Немирович-Данченко умолял Станиславского снять с головы Астрова платок от комаров. Он не осознавал, почему Станиславский Конец «коллективного художника» 8 глава так держится за эту деталь. Казалось, из пустого упрямства и каприза. Но в записной книге Станиславского {100} все объяснено. Для него это метод достигнуть правильного самочувствия: «Упражнение: убивать естественно комара. Подкармливать комара, и вдруг он улетает. Встрепенуться, прислушиваться». Ради надежности собственного самочувствия он включает упражнение в спектакль. Там, не считая служебной роли платок Конец «коллективного художника» 8 глава от комаров делается знаком настроения. Он не послушался Немировича-Данченко и даже снялся с платком на голове, когда в 1903 году фотографировали сцены из «Дяди Вани» в ателье «Шерер, Набгольц и Ко».

Они «спорили и даже чуть-чуть ссорились», как писал Немирович-Данченко. Он пробует задерживать Станиславского от Конец «коллективного художника» 8 глава споров в присутствии артистов. Потом выяснилось, что артисты принимали такие моменты творчески. Открыла тайну Книппер-Чехова: «… мы все любили эти волнующие столкновения наших “полководцев”, потому что они очищали атмосферу и выясняли почти все, и давали нам большой материал для работы разума и сердца».

Уже тогда стало понятно, к Конец «коллективного художника» 8 глава примеру, Мейерхольду, что в Художественном театре конкурируют два начала: сценическое и литературное. Как и Немирович-Данченко, Мейерхольд считал тогда безупречным для театра слияние этих начал под управлением литературного. За это он одобрил «Дядю Ваню»: «Впервые два режиссера соединились полностью: один — режиссер-актер с большой фантазией, хотя и склонный к неким резкостям Конец «коллективного художника» 8 глава в постановках; другой — режиссер-литератор, стоящий на охране интересов создателя. И, кажется, последний приметно доминирует над первым. Рамка (обстановка) не заслоняет собой картины. Идеологическая значимая сторона последней не только лишь заботливо сохранена, другими словами не завалена ненадобными наружными деталями, но даже как-то ловко отчеканена». Как далеки эти Конец «коллективного художника» 8 глава строчки Мейерхольда от его, общей с В. М. Бебутовым статьи 1921 года «Одиночество Станиславского», где он будет оплакивать победу «заведующего литературой» над Станиславским!

В то время когда Мейерхольд делал свои утешительные и очень поспешные выводы, Станиславский обусловил себе, что «театр это оживленная картина». Потому он считал натуру — подлинные вещи Конец «коллективного художника» 8 глава и приближенную к ним бутафорию — настолько же нужной в театре, как и на картине. В режиссерских записках 1899 – 1902 годов, основанных на примерах своей практики («Смерть Иоанна Грозного», «Дядя Ваня», «Микаэль Крамер»), он записывает закон для режиссера: «Если режиссер не имел так чуткости и фантазии, чтоб внести хоть жалкую подробность, не обозначенную {101} либо не Конец «коллективного художника» 8 глава досмотренную создателем подробность, идущую в одном направлении с создателем, он не заслуживает собственного звания». Он утверждал, что «придумывать подробности» режиссер должен и для пьес «гениального Шекспира». Подробности, отысканные Станиславским, проникали в поведение актеров и заполняли сценическое место.

Немирович-Данченко приветствовал отдельные находки Станиславского в этой области. Он рекомендовал Книппер Конец «коллективного художника» 8 глава обязательно использовать прием, когда Лена Андреевна перед разговором с Астровым прогуливается, «высчитывая квадраты на полу». Он одобрял в «Дяде Ване» прелюдию грозы сначала второго деяния: порыв ветра, разлетающиеся занавески, упавший с подоконника цветочный горшок. Но всякие находки он ценил к месту и не соглашался выдвигать их Конец «коллективного художника» 8 глава на 1-ый план в работе режиссера.

Немирович-Данченко насторожился, осознав направление поисков Станиславского. К концу 1899 года, на переходе от «Дяди Вани» к новейшей работе — «Одиноким» Гауптмана — в большенном письме к Станиславскому он высказался откровенно. От братской опеки он перебежал к возражению, решив впредь «не умалчивать ни о чем», что Конец «коллективного художника» 8 глава ему не нравится, и «быть честным» перед собственной «писательской совестью». Литературные задачки вступили в открытый спор со сценическими.

Возможность спора Немирович-Данченко предугадал уже при выборе пьесы. Он два раза предупреждал Станиславского в письмах, что трудность постановки заключена в проведении на сцену мысли создателя. Нужно, чтоб «общественное значение его фигур не Конец «коллективного художника» 8 глава пропало, а доминировало» [1].

Пьесу «Одинокие» предложил Станиславский, но ставить ее поначалу не собирался. После свидания с ним в Севастополе Немирович-Данченко писал, что сам принимается за режиссерский план. При всем этом он напоминал Станиславскому об его обещании присылать для плана «кучу различных подробностей и салат с разбитой тарелкой, и позы Конец «коллективного художника» 8 глава, и вопль, и отъезд на пароход…» [2]. Немирович-Данченко всегда подчеркивал, что у него нет фантазии на эти прозаические мелочи и обычно желал получать их на выбор от Станиславского. Выбор давал ему возможность регулировать количество и нрав подробностей в согласовании с пьесой.

В деле таковой порядок работы складывался Конец «коллективного художника» 8 глава плохо. С «Одинокими» случилось так же, как позже будет случаться при написании Немировичем-Данченко режиссерских планов «Когда мы, мертвые, пробуждаемся» и «Юлий Цезарь». Обдумывая {102} подробности, Станиславский втягивается в работу и пишет планы отдельных картин, актов либо всей пьесы. Создавалась неловкость сопоставления планов, если Немирович-Данченко уже написал собственный, либо отпадала надобность Конец «коллективного художника» 8 глава, чтоб он его писал. Режиссерский план первых 2-ух действий «Одиноких» Станиславский сдал ему под расписку 3 сентября 1899 года. Это был законченный план, а не «куча различных подробностей». Он содержал постановочную идею, которую Станиславский намеревался выполнить в спектакле.

Мысль заключалась в том, чтоб в одной и той же декорации Конец «коллективного художника» 8 глава для всех актов сохранить незыблемым уклад жизни и в то же время обозначить ход событий и перемену настроения. Станиславский выдумал поставить в комнате четыре стола: большой обеденный, закусочный, ломберный и дамский письменный. В каждом акте он кропотливо менял сервировку и предметы на столах, обозначал этим движение событий. Станиславский Конец «коллективного художника» 8 глава знал, какие предметы стоят в нижней и верхней частях буфета, сколько там тарелок и устройств, какие соленья и вина. В перечень бутафории он вносил предметы, нужные для игры артистов: соусник с майонезом, который разобьется и прольется, «миска с выходящим паром из нее» [3]. Он создавал обстановку в духе германского мещанства, когда на видном Конец «коллективного художника» 8 глава месте стоят бюсты величавых людей и классические пивные кружки. Ему даже хотелось, чтоб до каждого акта зрители лицезрели дом снаружи и, заглядывая через окна, следили безгласную, монотонно повторяющуюся жизнь его жителей.

Немирович-Данченко совсем не выудил связь предложенной Станиславским обстановки «Одиноких» с существом поставленных заморочек. Он писал Конец «коллективного художника» 8 глава, что мизансцена ему не по нраву. В режиссерском приеме Станиславского он увидел все тот же натурализм, который не обожал ни на сцене, ни в литературе (к примеру, Золя). «Теперь мы заняты “Одинокими”, — писал он Чехову. — Тяжело очень. Тяжело поэтому, что я холоден к маленьким фокусам наружного колорита, намеченным Алексеевым ».

Тем Конец «коллективного художника» 8 глава паче тяжело было Немировичу-Данченко, что с «Одинокими» он попал в положение второго режиссера, исполняющего план головного. Он попал в положение Санина либо Лужского, разучивающих с актерами мизансцену Станиславского. Немирович-Данченко провел 31 репетицию «Одиноких», а Станиславский — всего 4.

К этому времени относится открытие Станиславским 1-го правила. Он кладет Конец «коллективного художника» 8 глава его в базу профессии режиссера. {103} Немирович-Данченко никак не сумел бы с ним согласиться, будь оно ему прямо предложено. Станиславский писал коряво, но идея его полностью программная: «Когда в жизни какое-нибудь лицо выставляется сам либо другим — оно тошно. Пусть и на сцене героев затушевывает, как в жизни, обстановка, тогда герои, которых Конец «коллективного художника» 8 глава публике придется угадывать, — оживут и не покажутся тенденциозными, выставленными напоказ, умышлен[ными]» [4]. Потому у него в «Одиноких» идеологические герои Иоганнес и Анна тоже затушевываются обстановкой. Иоганнес совместно со всеми собирает осколки разбитого служанкой соусника, а Анна не только лишь приносит корзину с виноградом, как это следует по пьесе Конец «коллективного художника» 8 глава, да и перебирает его, готовится мыть и вообщем заботится по хозяйству, подавая госпоже Фокерат различные предметы из буфета.

Будучи драматургом, Немирович-Данченко навряд ли мог принять этот метод затушевывания героев необязательными занятиями на сцене. Он желал выявлять главное в героях и пьесе. Для Станиславского на первом плане был человек в Конец «коллективного художника» 8 глава гуще жизни, из которой мысль вставала сама собой. Для Немировича-Данченко было важнее направить внимание на идею, фоном которой служит актуальная картина. Бессчетные эскизы планов его пьес, рассказов, киносценариев представляют собой конспекты идеологического содержания остросюжетных историй. Во время работы над «Анной Карениной» ему, к примеру, пришел в Конец «коллективного художника» 8 глава голову сюжет о Сереже Каренине: узнав правду о судьбе мамы, он порывает с ханжеским светским кругом и уходит в революционеры.

Немирович-Данченко знал за собой, что пишет и режиссирует, проходя через одни и те же творческие фазы. 1-ое условие начала творческой работы, по его словам, — загореться «общим замыслом». 2-ая фаза — воплощение Конец «коллективного художника» 8 глава плана — бывала ему скучна. Преодолев эту скуку, он приходил к опять увлекающей его фазе — окончанию плана, отделке, редактированию сделанного. В Художественном театре так все с возрастом и сложилось. Он был активнее в первой и третьей фазах творчества: в беседе о пьесе и на заключительных репетициях, когда Конец «коллективного художника» 8 глава приходил со свежайшим восприятием и вносил последние штришки и поправки. Станиславский был нескончаемо терпелив и увлечен во 2-ой фазе — фазе воплощения и нередко не знал, где она оканчивается.

Так как veto было в силе и режиссерская власть всецело в руках Станиславского, он насаждал свое правило в режиссуре. «Вы — по Конец «коллективного художника» 8 глава нашему уговору — главный режиссер, — {104} писал ему Немирович-Данченко, — и, стало быть, в случае Вашего несогласия я должен безоговорочно подчиниться Вам». Потому он старался, не выходя формально из подчинения, воздействовать на Станиславского советами, наставлениями, опекой, спором и возражениями. В вопросах административных, принадлежащих его сфере, он действовал решительнее, без оглядки. Бывали Конец «коллективного художника» 8 глава уже случаи, что он строго спрашивал со Станиславского за приглашение в труппу актрис без его ведома либо за «благородное слово» [5] от себя, данное негоцианту Щукину в каких-либо делах. Чувствуя себя в этих вопросах тверже Станиславского, он поступал с ним даже малость, как Годунов с царем Федором, давая убедиться, какая Конец «коллективного художника» 8 глава забота на него ляжет. Настаивая на том, что приглашение артистов должно быть в одних руках, он писал Станиславскому: «Я решительно ничего не имею против того, чтобы оно было в Ваших, но тогда Вам нужно знать все подробности, а их очень много» [6].

Ясно, что до этих подробностей — административных и юридических — Станиславскому Конец «коллективного художника» 8 глава не было дела и времени: он полностью ушел в театр, с чувством, что наконец до него дорвался. Немирович-Данченко, напротив, время от времени впадал в апатию, называл театр «галерой», которая приковала его крепко. В таком настроении он, по собственному признанию, начинал «придираться к Алексееву, ловить все несходства наших вкусов и Конец «коллективного художника» 8 глава приемов…».

«Как основоположник театра, озабоченный его будущим», Немирович-Данченко осознавал, что изготовленное — только начало. Дальше предстоят огромные заботы: приобретение для Художественного театра другого строения, приглашение в труппу недостающих артистов, формирование репертуара. И во главе всего — отношения со Станиславским. Немирович-Данченко, пройдя «Чайку», «Смерть Иоанна Грозного», «Дядю Ваню» и Конец «коллективного художника» 8 глава «Одиноких», ощутил, что от попыток оказывать влияние на его художественную деятельность Станиславский начинает замыкаться внутри себя. Немирович-Данченко заподозрил, что он даже обижен. Тогда он написал ему «письмецо» на предмет выяснения отношений и с условием непременно еще побеседовать тщательно в самом скором времени. «Мы только меряем свои силы», — предупредил Конец «коллективного художника» 8 глава Немирович-Данченко. Его слова можно толковать двойственно. Силы меряются на театральную крепкость вообщем либо в соперничестве вместе?.. Безусловно только то, что в «письмеце» Немирович-Данченко обращается к Станиславскому в тоне более умудренного театрального деятеля.

{105} Планы Немировича-Данченко осуществились. Здание для Художественного театра было найдено, труппа пополнилась Качаловым и Леонидовым, Чехов Конец «коллективного художника» 8 глава написал «Три сестры» и «Вишневый сад» и привел за собой Горьковатого. Одно только — творческое сотрудничество основоположников, принося плоды большой художественной ценности, становилось с каждым деньком труднее. Полезным в этом было только то, что обе стороны, соперничая, очень развивали свои художественные принципы.

Глава девятая
Савва Морозов становится директором — Препядствия Конец «коллективного художника» 8 глава творческого «я» — Различные представления о «Снегурочке» — Традиционный и экспериментальный Ибсен — Дипломатия на будущее

В проекте отчета за 2-ой год деятельности Художественного театра говорится, что дирекция и режиссерское управление не поменялось по составу. Как и раньше, как и при основании дела, было два директора: Немирович-Данченко и Станиславский. 1-ый с правами распорядителя, 2-ой Конец «коллективного художника» 8 глава — головного режиссера. Но перемены в этом медлительно назревали.

Начался 3-ий сезон, а с ним поиски усовершенствования сотрудничества. Вещественное положение театра и творческая неудовлетворенность Немировича-Данченко были движками перемен.

«Замечательных» сборов со спектаклей, о которых сначала февраля 1900 года Немирович-Данченко писал Чехову, все таки было недостаточно. Нехватку средств могли Конец «коллективного художника» 8 глава бы покрыть пайщики, сделав дополнительные взносы, но такая благотворительность шла туго и была ненадежна. Выход был в увеличении числа мест в зрительном зале, что позволило бы поднять сборы, практически не повышая цен на билеты. Тогда Савва Тимофеевич Морозов, один из основных пайщиков, взялся за перестройку театра «Эрмитаж Конец «коллективного художника» 8 глава», который вот уже два года снимали у негоцианта Щукина. Приняв на себя это дело, Морозов закончил быть просто пайщиком. Он становится лицом, ответственным за административно-хозяйственную сторону в театре. Его должность получила заглавие — директор хозяйственной части. Так на пороге нового сезона появился в Художественно-Общедоступном театре 3-ий директор.

Станиславский, близко зная Морозова Конец «коллективного художника» 8 глава, обрадовался этому как подарку судьбы. Немирович-Данченко отнесся с недоверием. {106} Он предвещал, что Морозов «не удовольствуется одной причастностью к театру, а пожелает и “оказывать влияние”», вмешиваться в репертуар и постановки. Немирович-Данченко подразумевал у Морозова вкусы просвещенного негоцианта и замашки обеспеченного фабриканта.

Они принадлежали к различным сословиям. Немирович-Данченко Конец «коллективного художника» 8 глава подписывал деловые бумаги званием «дворянин», а Морозов — «мануфактур-советник». В момент основания театра в договоре было записано, что Морозов и Станиславский участвуют в деле в размере 5 тыщ каждый, а Немирович-Данченко участвует личным трудом, владея при всем этом голосом участника в 5 тыщ. Равноправие было соблюдено, но снисхождение к вещественным Конец «коллективного художника» 8 глава происшествиям Немировича-Данченко оставалось.

Уже летом 1899 года Немирович-Данченко грезил скинуть с театра вещественную зависимость от Морозова, поставить его на собственные ноги. Сейчас, когда Морозов стал работать в театре, болезненное чувство зависимости от него обострилось. Должности директора-распорядителя и директора хозяйственной части стояли очень близко друг к другу Конец «коллективного художника» 8 глава. Их столкновения были вероятны, а при сложной подоплеке отношений и малой симпатии — тем паче. Очень скоро Немирович-Данченко представил себя поставленным в положение морозовского секретаря. Он возмутился до глубины души и за минуту вспышки написал Станиславскому разъяренное письмо.

Немирович-Данченко писал, что не желает иметь над собой начальника. Он торопил Конец «коллективного художника» 8 глава конфликт, который к тому же не успел созреть. Поводов для раздражения было два. Немирович-Данченко желал посоветоваться с М. В. Лентовским о труппе, а Морозов это отменил. Станиславский, не спросясь, дал распоряжение конторе о подмене заболевшей артистки Раевской. Возмущаясь бестактностью обоих, залезших не в свое дело, Немирович-Данченко различал Конец «коллективного художника» 8 глава их права. Если Станиславский еще может судить его деяния, то Морозов для него вроде околоточного надзирателя. Вытерпеть такое над собой, привыкшим с двенадцатилетнего возраста к свободе, он был не согласен. Он добивался ограничить сферу деятельности Морозова юридически, другими словами заключить с ним условие.

«Ваше письмо… это начало Конец «коллективного художника» 8 глава конца», — удрученно отвечал ему Станиславский. Порядочность Морозова была для него порукой во всем. Составлять с ним условие было не по-джентльменски, и он отговаривал Немировича-Данченко от этого. Для Станиславского продолжение дела Художественного {107} театра без Морозова либо без Немировича-Данченко было равно нереально. На этом шаге конфликт был Конец «коллективного художника» 8 глава исчерпан. В предстоящем требование Немировича-Данченко будет исполнено и условие с Морозовым подписано. Это случится через два года, но сам контракт будет иметь другой нрав.

Славу Морозову принесла перестройка для МХТ строения в Камергерском переулке, но начал он свои добрые дела с переоборудования «Эрмитажа». Он занялся техническим оснащением сцены и расширением зрительного Конец «коллективного художника» 8 глава зала: постройкой яруса. Очень сочувствуя постановке «Снегурочки», он выписал фонарь и аппарат для восхождения луны, занялся переоборудованием сценического пола, беспокоился о костюмчиках и заказе музыкальной партитуры. Немирович-Данченко признал: «Савва Тимофеевич работает прекрасно, много и пристально и тут очень меня порадовал».

Заявив о собственных правах на самостоятельность, Немирович-Данченко Конец «коллективного художника» 8 глава коснулся новейшей темы. Станиславский тоже откровенно поведал о собственном. Он писал в ответ, что театр востребовал от него «спрятать свое личное я», адаптироваться к чужим самолюбиям, вытерпеть убытки, и главное — играть и ставить, что необходимо, а не то, что охото. За его словами стояли определенные вещи. Хотелось Конец «коллективного художника» 8 глава играть Войницкого — играл Астрова. Хотелось ставить Стриндберга, испытать новый постановочный прием «синематограф» — не получил поддержки. Грустно было от проделанной напрасно работы: режиссерский план «Где тонко, там и рвется», планы постановок «Провинциалки», «Калхаса», «Свободного художника» Гославского. Станиславский называл это растратой нервишек «бесцельно ради никому не подходящей мозговой работы». В сезоне 1899/900 года было Конец «коллективного художника» 8 глава начато 5 постановок, по тем либо другим причинам брошенных.

Больше всего жалел Станиславский о «Пестрых рассказах» Чехова. Он сам написал несколько их инсценировок. Немирович-Данченко рекомендовал взять еще «Калхас». Было отправлено прошение в цензуру.

Одобрив «рассказоматограф» Станиславского и пообещав о нем «думать подробнее» [1], Немирович-Данченко сходу сделал возражение против Конец «коллективного художника» 8 глава литературного материала. Он не желал пьес Стриндберга, по его воззрению несправедливо писавшего о женщинах, а «Пестрые рассказы» Чехова заставили задуматься его как почва для наружных режиссерских эффектов. «Алексеев время от времени увлекается рвением показать на сцене то поезд, то купающихся либо чего-нибудть в этом роде, не Конец «коллективного художника» 8 глава заботясь о содержании, — писал он. — Но снял же я пока и “Пестрые рассказы” {108} Чехова, придуманные только с этой целью, и кое-что другое. Пусть его прекрасная фантазия распространяется на то, что нужно ставить по содержанию». Немирович-Данченко применил литературное veto. Станиславский с обидой отступил.

Броско, что в 1904 году, когда все-же миниатюры Конец «коллективного художника» 8 глава Чехова («Злоумышленник», «Хирургия», «Унтер Пришибеев») были поставлены, принцип кинематографа не применялся. Стремительная смена картин достигалась не кадрированием обстановки, а декорациями, поставленными на крутящийся круг. Круг был одним из технических новшеств в здании Художественного театра в Камергерском переулке. А кинематограф был выдуман Станиславским для недвижного сценического пола Конец «коллективного художника» 8 глава «Эрмитажа».

Сама по для себя мысль кинематографа не погибла. Она два раза использовалась позже. Станиславский считал, что придуманный им фон для миниатюр Чехова позже отыскал развитие в сукнах и кусках обстановки «Братьев Карамазовых», поставленных Немировичем-Данченко в 1910 году. Сам он частично прибегнул к собственному изобретению в 1932 году, ставя «Мертвые души Конец «коллективного художника» 8 глава».

Станиславский желал выполнить в театре художественные искания, а Немирович-Данченко — литературно-общественные. Немировичу-Данченко казалось, что он лучше знает, что необходимо Станиславскому и что спасение его и театра произойдет, если он возьмет контроль над всем в свои руки. Было надо отменить спец veto и поменять их единым credo Художественного театра. Это Конец «коллективного художника» 8 глава решение, пока не высказываемое, созревало в нем.

В «Эрмитаже», где художественники пировали по поводу окончания сезона 1899/900 года, «Немирович встал за Станиславским и гласил речь за него. Позже переходил на другой конец стола и гласил за себя, и так все в этом роде». Это описание прощания со Конец «коллективного художника» 8 глава старенькым сезоном дошло до нас в письме Марии Павловны Чеховой. Шуточка Немировича-Данченко кажется символичной.

Немирович-Данченко тосковал по полноте жизни. После посещения Толстым спектакля «Дядя Ваня» он писал Чехову: «Хорошо Толстому отыскивать красивое в сверчке и гитаре, когда он имел в жизни все, что только может дать человеку природа Конец «коллективного художника» 8 глава: достояние, гений, светское общество, война, полдюжины деток, любовь населения земли и пр. и пр.». Он завидовал, так как театр потихоньку отбирал у него и малую толику того, что давала литературная деятельность.

{109} Театр — это всегда узенький круг, каста, а Художественный театр, с его этическими правилами и противопоставлением себя и собственного искусства Конец «коллективного художника» 8 глава другим театрам и фронтам, стоял еще больше домом. Немирович-Данченко еще не ощутил той полноты, которую скоро даст ему взамен оставленной литературы — Художественный театр.


konferenciya-projdet-v-ekaterinburge-v-zdanii-uralskogo-instituta-ranhigs-po-adresu-g-ekaterinburg-ul-8-marta-66-vkachestve-prioritetnih-napravlenij-dlya-obsuzhdeniya-predpolagayutsya-sleduyushie-temi.html
konferenciya-provedena-po-iniciative-kafedri-socialnoj-raboti-pedagogiki-i-psihologii-omgu-im-f-m-dostoevskogo-dlya-specialistov-v-oblasti-socialnoj-raboti-nauchnih-sotrudnikov-i-prepodavatelej-studentov-i-aspirantov-stranica-2.html
stat.txt